Ирина (fish12a) wrote,
Ирина
fish12a

Category:

Полигон Бутово

Материалы исключительно с сайта Русской Голгофы. То есть, Полигона Бутово.
Я даже комментировать не буду. Читайте сами и делайте выводы. Скажу одно: те самые 18 томов, которые исследовала общественность, больше никто не видел. Нет ни сканов страниц, ни фотографий. Только перепечатка в газетном или вордовском формате.
А на самом полигоне исследований не проводилось. Насколько я знаю, вскрыли только один из 13 рвов и нашли там 149 тел.

"В 1997 г. выполнены частичные археологические исследования: был вскрыт один из погребальных рвов. На площади всего в 12 кв.метров обнаружили захоронения в пять слоев; специалисты насчитали тут останки 149 человек. Большую работу по обнаружению рвов провели летом 2002 г. Специалисты выявили и нанесли на карту 13 погребальных рвов. Но исследования не закончены, не найдены еще ответы на многие вопросы".

Если вы прочитаете оригинал текста на сайте, то обнаружите, что там работала расстрельная команда из 4 человек. Которую усиливали до 12 в тяжелые дни. И они расстреливали до 500 человек в день. Целыми семьями, с детьми, женщинами, в том числе и беременными, стариками. Но документов, как водится, нет.



Кликабельно.

"Местные жители знали, что на территории бывшей усадьбы Бутово оборудован стрелковый полигон НКВД. Ограда из колючей проволоки перегородила некоторые тропинки, по которым они привыкли ходить домой или в лес за грибами и ягодами. Кое-где появились посты с часовыми. И, действительно, где-то у леса стали раздаваться частые выстрелы. Бывали периоды, когда стрельба продолжалась много часов подряд. Поначалу никто не обращал на это особого внимания. Полигон есть полигон. Но постепенно какие-то страшные подозрения стали закрадываться в души людей. Ребятишкам, спешащим на занятия в школу, родители запрещали ходить мимо полигона, говоря, что “там скверное место”. И ребята слушались и делали большой крюк, обходя полигон стороной, потому что страх родителей передавался и им.

Конечно, местные жители о чем-то догадывались, да и трудно было не догадаться: прохожих, возвращавшихся домой с ночной электрички, обгоняли “воронки”, крытые автозаки. Машины ехали с ревом по разбитой лесной дороге. Их было иногда три-четыре, а иногда больше. Доносились до прохожих и какие-то голоса, отдаленные крики. Но так силен был страх людей, живших в этих краях, что они не смели говорить о своих догадках даже друг другу. (Да и теперь рассказы местных жителей о том времени чрезвычайно скупы: не знаю, не видел, не слышал — обычные их ответы).

С середины войны здесь находился лагерь немецких военнопленных. Немцы работали на строительстве Симферопольского шоссе, на Бутовском кирпичном заводе. Военнопленными был выстроен небольшой поселок вблизи полигона, состоящий из трех кирпичных домов, в двух из которых получили квартиры или комнаты в коммуналках сотрудники НКВД, в третьем расположилась Спецшкола: в ней обучались офицеры внутренних служб стран Восточной Европы. Кроме здания Школы и жилых домов, немцами были выстроены еще баня, котельная и складские помещения, где, по уверению местных жителей, одно время хранились вещи, конфискованные у арестованных.

Немцы имели свободу передвижения по территории, ходили в другие деревни, и, как могли, подрабатывали себе на жизнь. Деревенские жители неплохо ладили с ними, иногда даже их подкармливали и часто — команда на команду — играли с ними в футбол. Это не возбранялось. А вот помогать своим соотечественникам — едва живым от голода заключенным, которых продолжали содержать тут в тюрьме и использовали на каких-то подсобных работах, категорически запрещалось. Любые попытки жителей передать им через “колючку” что-нибудь из еды грубо пресекались охраной.

В те же военные годы на краю сельского кладбища, которое оказалось за колючей проволокой внутри обширной Бутовской зоны, прямо на глазах у жителей Дрожжино производились какие-то захоронения в общих ямах-могильниках

В середине 50-х годов “спецзона” была ликвидирована. Сам полигон, где находилась основная часть захоронений, обнесли глухим деревянным забором с натянутой поверх него колючей проволокой. По краям полигона возник дачный поселок НКВД, в котором, несмотря на чины и должности, разрешалось строить только легкие одноэтажные дачки — без погребов и массивных фундаментов. За этим строго следили. О причинах такого распоряжения со временем забыли, а по большей части уже просто не знали. В начале 70-х годов обветшавший забор вокруг полигона был обновлен, в восточной части разбит яблоневый сад.

Эта территория до 1995 года находилась в ведении ФСБ и постоянно охранялась. Сотрудники охраны, конечно, понятия не имели, какую ценность представлял собой худосочный фруктовый сад или грядки с клубникой, на месте которых впоследствии вырос гигантский борщевник. Не знало об этом и большинство местных жителей, потому что люди старшего поколения были немы во всем, что касалось событий тех страшных лет и никому о них не рассказывали.

Бутово, как место массовых расстрелов и захоронений, не всплывало ни в документах, ни в рассказах, ни в протоколах допросов сотрудников НКВД, имевших прямое или косвенное отношение к расстрелам 30-х—50-х годов. О Бутово не было сказано ни слова ни во времена так называемой “хрущевской оттепели”, ни после нее — до самого конца 80-х годов. Казалось, все было сделано для того, чтобы правда о Бутовском полигоне никогда не была обнаружена, чтобы поле с десятками тысяч расстрелянных и захороненных тут людей навсегда затерялось среди других полей Подмосковья. Но приходит время, когда “тайное становится явным” и правда, как она ни горька, делается достоянием истории.

1988—1991 годы стали годами государственных решений, указов, постановлений и Закона в отношении безвинно пострадавших в 30-е—50-е годы. И нашлись люди, которые взяли на себя труд восстановить истину.

Когда сотрудники Группы реабилитации МБ приступили к работе, с самого начала обнаружились большие сложности. Состояли они в том, что фактически никто не мог себе представить, как же все происходило в действительности. Проведший свое журналистское расследование А. А. Мильчаков говорил о том, что расстрелянных в московских тюрьмах, в Варсонофьевском переулке и в подвалах Военной Коллегии хоронили затем на окраинах почти всех московских кладбищ. Но число приговоренных к высшей мере наказания в 1937—1938 гг. показывало, что это маловероятно. Прежде всего, перед группой встала задача: подробно просмотреть архивные материалы, которые хранились как в Центре, так и в других архивах.

Поначалу сотрудники органов госбезопасности полагали, что найдут приказы 1937—1938 годов по интересующим их вопросам. Но эти поиски, очень кропотливые и длительные, проводимые по большей части в открытых архивах, ни к чему не привели. Одно стало ясно, что помимо открытого корпуса документов по реабилитации середины 1950-х годов, вероятно, существовала и какая-то закрытая часть. Эта часть должна была касаться общего количества репрессированных, мест их захоронения и “технологии” массового уничтожения людей. Сотрудники МБ не нашли ни одного приказа, в котором были бы отражены именно эти вопросы. Имелись приказы, которые касались порядка проведения чисток в той или иной социальной прослойке, скажем, операции по “немецким шпионам”, по “польским шпионам” и т. д. Но о том, что же происходило дальше, ни одного документа не было обнаружено.

В Центральном архиве ФСБ существует фонд № 7, содержащий акты о приведении приговоров в исполнение, в который никто до 1991 года не заглядывал. Именно там Группой Мозохина были найдены документы, указывающие на то, что в 1921—1928 гг. захоронения жертв репрессий производились в самом центре Москвы на территории Яузской больницы, с 1926 по 1936 гг. — на Ваганьковском кладбище, а с 1935 по 1953 гг. — частично захоронения, частично кремация расстрелянных осуществлялась в московском крематории на Донском кладбище.

Благодаря инициативе тогдашнего начальника архивного управления МБ генерала А. А. Краюшкина и бывшего руководителя пресслужбы Московского Управления МБ генерала А. Г. Михайлова, о наличии обнаруженных документов было напечатано в прессе, материалы показаны по телевидению. В этих документах имелись четкие указания комендантам кладбищ (которые в числе многих других коммунальных служб, входили тогда в систему НКВД). Картина была такова: по каждому факту захоронения или кремации шла докладная записка, в которой просили принять столько-то трупов (примерно 10—20 в день) с перечислением фамилий.

Вместе с тем в документах фонда имелся большой массив актов о приведении приговоров в исполнение за период 1936—1953 гг. без указания места захоронения. Из статистического анализа, сделанного МБ, видно, что в период наивысшего пика репрессий 1937—1938 гг. было расстреляно около 688000 человек (из 826645 человек, расстрелянных с 1918 по 1953 год); в том числе по Москве и Московской области было приговорено за период с 1935 по 1953 год к высшей мере наказания 27508 человек, но следует помнить, что в Москве часто приводились в исполнение приговоры в отношении лиц, осужденных в других республиках, краях и областях, так что фактически число расстрелянных по Москве и Московской области может быть в несколько раз больше.

В конце 1991 г. в архиве Московского Управления МБ были обнаружены неизвестные ранее, не стоящие на учете материалы. Это были 18 томов дел с предписаниями и актами о приведении в исполнение приговоров о расстрелах 20675 человек в период с 8 августа 1937 года по 19 октября 1938 года. К работе над этими материалами была привлечена общественная группа по увековечению памяти жертв политических репрессий, руководителем которой был М. Б. Миндлин. С самого начала над документами работали: К. Ф. Любимова, П. Ж. Озол, Т. Я. Бронштейн, затем к ним присоединились Н. С. Мусиенко, Г. А. Веселая, З. А. Соколова, М. Г. Николаев и др. Эта группа общественности долгое время работала в тяжелых условиях, в совершенно не приспособленном для работы помещении.

Но ни в одном из документов, содержащихся в просмотренных уголовно-следственных делах, не было сведений о местах приведения приговоров в исполнение, хотя речь в них шла не о единицах, а о сотнях расстрелов в день. Это не соответствовало данным Центрального архива по захоронениям на Ваганьковском и Донском кладбищах Москвы. Стало понятно, что должны быть другие места захоронений жертв политических репрессий.

Узкому кругу лиц в Комитете госбезопасности было известно о местах захоронений жертв репрессий (вероятно, это были не более 2—3 человек, работавших в органах НКВД-МГБ еще с 1940—1950 гг.). Перед сотрудниками Госбезопасности была поставлена задача — документально подтвердить существование мест массовых захоронений. Предположение, что спецзона с захоронениями находится где-то в районе Бутово, возникало давно; в западной части подмосковного Ленинского района еще с 20-х годов располагались совхозы, принадлежавшие НКВД, было много других подведомственных НКВД объектов. Руководитель Группы Центра О. Б. Мозохин вместе со своим помощником А. А. Горьковым ездили в Ленинский район Подмосковья, разыскивая по окрестным деревням очевидцев событий 1936—1953 гг. Были проведены опросы некоторых лиц, в том числе, бывшего шофера НКВД, обслуживавшего в конце 1930—1940-х годов спецобъекты в Ленинском районе.

Тем временем сотрудники группы Грашовеня решили поискать кого-нибудь из Административно-хозяйственного отдела Московского УНКВД. Им удалось выйти на одного из бывших работников комендантского отдела Московского Управления, который в период с января по октябрь 1937 года исполнял обязанности коменданта Управления. Члены Группы во главе с Грашовенем, при участии журналиста А. А. Мильчакова трижды встречались с бывшим и. о. коменданта УНКВД. Получить интересующие Группу сведения было достаточно сложно; первые две встречи проходили в полуконспиративной обстановке в присутствии жены этого человека. Он не знал цели, которую преследовали пришедшие. Все представлялось так, будто они просто пришли его навестить, узнать как он жив-здоров. Но фактически, разговор шел именно о местах захоронений. Наконец, Группа начала получать факты, которые находили подтверждение при розыске некоторых других, знакомых этому человеку лиц. Во время бесед с местными жителями и в разговоре с бывшим и. о. коменданта Московского Управления подтвердилось наличие спецобъектов в этом районе. Их оказалось два, а не один, как полагали сначала сотрудники Госбезопасности. Это всем теперь хорошо известные Бутово и Коммунарка (бывшая дача Ягоды). Масштабы этих двух захоронений различны. Предположительно, в Коммунарке расстреляно от 10 до 14 тысяч человек, в Бутово 25—26 тысяч.

Но по-прежнему сотрудники МБ РФ и его Московского управления не находили ни единого документа, где имелось бы упоминание о Бутово и Коммунарке. Внутри НКВД назначение этих двух зон скрывалось до последнего момента самым тщательным образом. И все-таки постепенно стала вырисовываться картина возникновения Бутовского полигона.

В конце 1936 — начале 1937 года в результате политических процессов и многочисленных так называемых “чисток”, проводившихся в Москве и Московской области, было вынесено огромное число смертных приговоров. Стало ясно, что силами кладбищенского хозяйства Москвы с таким потоком захоронений уже нельзя справиться.

Вероятно, тогда и возник полигон “Бутово”. Поначалу на Бутовском полигоне действительно производились учебные стрельбы, для чего туда доставлялись подразделения НКВД. Но фактически, ни настоящих стрельб, ни испытаний стрелкового или другого какого-либо оружия на полигоне не производилось. Не было там ни войсковых частей, ни казарм, ничего подобного. Но территория эта охранялась и, кроме сотрудников НКВД, там никто никогда не бывал. Члены Группы реабилитации полагали, что стрельбы на так называемом Бутовском полигоне производились с единственной целью, чтобы местные жители привыкли к постоянным выстрелам в этом месте и чтобы не возникало по этому поводу лишних вопросов и разговоров.

Кроме Бутово, сотрудниками МБ было проверено еще несколько подобных мест в Московской области. В какой-то момент возникло подозрение, что в тех же целях использовались Люберецкие, нынешние мелиоративные поля, территория которых когда-то тоже принадлежала НКВД. Но проверка показала, что этот участок не был использован, а держался как резервный.

http://archive.martyr.ru/content/view/6/37/



У нас в Самаре тоже есть место массовых захоронений. Парк Гагарина, бывшие дачи НКВД. По воспоминаниям одного (1) непонятного гражданина, расстреливали в центре города, в подвале, а  хоронить везли за 80 км к себе на дачи. Где и закапывали под дубами и клубникой. Археологические исследования не проводились. Зачем? И без того все очевидно. И удивительно совпадение по цифрам - на своих дачах нквдэшники похоронили 5 000 человек, останки которых так никто и не нашел. А всего по Самарской области было приговорено с 1923 по 1953 гг тоже 5 000 человек. Но исследователи Бутовского Полигона объяснили это несоответствие - видимо, и в Самару, как и в Москву, тоже везли из соседних областей. Хоронить на дачах чекистов. Видимо, там тоже много было опаздывающих на работу. Чудовищно.
Subscribe
promo fish12a july 30, 2012 21:02 96
Buy for 100 tokens
Моральный кодекс строителя коммунизма. Преданность делу коммунизма, любовь к социалистической Родине, к странам социализма. Добросовестный труд на благо общества: кто не работает, тот не ест. Забота каждого о сохранении и умножении общественного достояния. Высокое сознание…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 60 comments